Welcome.KG
Flowers.KG E-money.KG Forum.KG Flirt.KG
Добро пожаловать в Кыргызстан!
О Кыргызстане | Экономика | История | Фотогалереи | Охота | Манас | Заповедники | Иссык - Куль
  На главную страницу / Манас / Рассказ Алмамбета

Рассказ Алмамбета


Отцеубийство и побег из Китая

Ближайшим другом и соратником Алмамбета становится пастух Маджик. Вместе с боевой дружиной, составленной из сорока пастухов, Алмамбет намеревается покинуть Китай и примкнуть к Манасу. Алтынай предлагает ему поговорить предварительно со своим официальным отцом, Азиз-ханом, склонить также и его к мусульманству. В случае отказа Азиз-хана Алтынай требует, чтобы Алмамбет убил его. Азиз-хан и думать не хочет о перемене веры. Алмамбет, боясь гнева матери, в конце концов убивает Азиз-хана.

Заплакала мать моя Алтынай:
«Войны с Бейджином не начинай!
А начнёшь с Бейджином войну,
Не оставляй свою мать одну,—
Убей меня и согни пополам,
Взвали меня на конский круп,
Увези в Кыблу мой труп,
Избавь от надругательства лам,
Счастливой сделай навеки меня,—
Удача будет твоим делам!
А не похоронишь в Мекке меня,
Убей меня, мой милый, здесь,
Вырой мне могилу здесь,
Приникни к мёртвой моей груди,
Помолись за меня, поплачь—
В землю своими руками спрячь.
А если войну с Бейджином начнёшь,
И в Мекку потом убежишь один,
И сам меня не схоронишь тут,—
Меня на большую беду обречёшь,
На поруганье предашь, мой сын!
Кафиры-китайцы за мной придут,
По-своему земле предадут:
Положат меня в узкий сундук
И, круглую узкую вырыв дыру,
В землю зароют меня торчком,
Если я без тебя умру.
А придут Мюнкир и Нанкир [1] ,
Чтоб допросить меня пред судом,
Как я вылезу из сундука,
Отвечать им как буду потом,
Как перейду я в тот вечный мир?...»
После материнских слов
Я вскочил на Саралу,
Поскакал на Кок-Булун,—
Гнедая кобыла там паслась,
Которой сыном был мой скакун.
Подпругу на Сарале
Крепко-накрепко я стянул,
Короче сделал подхвостник его,
Камчой по крупу его хлестнул,
Кобылу гнедую домой пригнал.
Не боящийся пули халат—
На пуху молочных козлят,
На железных опилках с песком,
Крытый крепкой кожей весь—
Я на мать дорогую надел,
На кобылу её усадил,
Увезти из Китая хотел.
Золото своё разбросать,
От Бейджина отречься тогда я хотел, Манас!
Но мать моя говорит: «Погоди,
К отцу своему, Азиз-хану, сходи,
Кафир он, что ждёт его впереди?
Отца своего, говорит, пожалей,
В мусульманство его обрати.
Если усовестишь ты отца
И он отречётся от скверны своей,
Истинного признав творца,
То уведи его из дворца,
Приведи его скорей,
Призови мусульман-ходжей,
При них, дорогой ребёнок мой,
Кровный жеребёнок мой,
Как правоверный велит закон,
Меня с отцом твоим обвенчай.
О бегстве тогда к чему помышлять?
А если заупрямится он,
Тогда упрямства его не прощай:
На престоле его убив,
Голову ему отрубив,
Её на шею себе повесь.
Матери своей не перечь!
Буду тебя дожидаться здесь, Алмамбет!»
Услыхав подобную речь,
Задрожал я, бедный, весь,
Загорелись мои глаза,
Саралу я Маджику сдал,
Облачился я в чаинду,
Привязал за спину меч,
Матери я клятву дал,
Что Азиз-хана приведу...
Престол его стоял в саду.
Бросился в сад я к престолу отца,—
Близкого он не ждал конца,—
Обрадовался Азиз-хан:
«Э, дорогой мой сын Алма!»
Встретил меня с любовью он.
Нежно он гладил ногти мои,
Лоб мой гладил и брови он,
Спрашивал про здоровье он...
Когда меня так ласкал Азиз-хан,
Вынул я священный коран,
Так я отцу своему сказал:
«Писанье святое я нашёл,
Имя святому писанью — коран;
Бога единого я нашёл,
Имя этому богу — Алда, хан-отец!
Старая вера твоя — обман.
Скажешь ты «нет» или скажешь «да», хан-отец?
Может ли богом быть твой бурхан,
Плод человеческого труда?
Писанье священное почитай,
Покинем неправоверный Китай,
Пока не поздно, уйдём на закат,
Пойдём искать правоверных стран,—
Поистине — правда у мусульман, хан-отец...»
Стал Азиз-хан раздражён и хмур,
Старческую уронил слезу;
Словно ужаленный в железу,
Вскочил он, лишь я окончил речь.
Упорствовал нечестивый манчжур,
Упрекать он стал меня,
Разгневался на меня весьма:
«Сын мой, видно, сошёл с ума!
Не кощунствуй над Буддой, Алма,
Вздора такого не болтай,
Не смей покидать родной Китай,
Меня на этот путь не своди,
Мекка твоя совсем пропади!
Мерзки мне буруты твои,—
Места ль мало в Китае тебе?
Престол свой не завещаю ль тебе?
Если изменишь отчизне ты,
Преуспеешь ли в жизни ты?
Разве изменит бурутам бурут,
Станет ли скитальцем он,
Сделается ль китайцем он?
Вьющие из волос кырчо [2] ,
Живущие то там, то тут,
Те, кто целое место своё
На третьем году обрезать дают,—
Можно ли их за людей считать, Алма?
Алмамбет, свет моих очей,
Данный мне на закате дней!
Полную золота казну
На разграбленье кому ты оставишь, Алма?
Полные древних деревьев сады,
Полные бирюзовой воды
Водоёмы в этих садах,
Водомёты в этих садах
На разрушенье кому ты оставишь, Алма?
Стоящие на громадных камнях,
Строенные из золота сплошь —
Кому ты оставишь свои дома?
Коней своих — ты сам не сочтёшь,—
Кому ты оставишь свои табуны, Алма?
Путь, что тебя влечёт, нехорош.
Путаешь, проповедуя ложь!..»
Такой на меня он поднял крик,—
Чуть не задохся от кашля старик.
Выбежал в гневе Азиз-хан,
Людоподобное пугало взяв,
Рукотворного идола взяв,
Рассерженный, мне он его поднёс:
«Вот великий, всесильный бог!..»
Уговорам моим не вняв,
Отец на себя несчастье навлёк:
Больше я сдержаться не мог,
На отца закричал я вдруг,
Правой рукой Азиз-хана схватил,
Левой рукой бурхана схватил,
Вырвал его из отцовских рук.
«Рукотворной бронзы кусок
Может ли истинным богом быть?
Если не мёртвый он истукан,
Если он в самом деле бог,
Да не выйду я за порог,—
Пусть он меня проглотит сейчас!...»
Похожий на чёрный большой казан,
Огромный чёрный камень стоял.
Что было сил размахнулся я,
Бурхана об эту глыбу хватил,—
Разбился вдребезги истукан,
Осколки я левой ногой затоптал.
Зарубить хотел я отца своего,
Рука не поднялась на него.
Подкосились ноги мои...
Выбежал я в смятеньи во двор,
Вижу, сидит госпожа моя мать
На волохвостой кобыле гнедой.
Неистово горит её взор,
Острый булат на цветном ремне
Висит на кисти правой руки.
Мать моя вновь повела разговор,
Такие слова сказала мне:
«Ты сын ангела, Алмамбет,
Супругой ангела я была.
А тот, в чьей душе язычества мгла,
Кому рукавами земли не достать,
С кем я ни разу в постель не легла,
Близок тебе не будет вовек,—
Можно ль такого отцом считать?
Вернись туда, жеребёнок мой,
Дорогой ястребёнок мой,
Драгоценный мой тунджур!
Будешь терпеть доколе его?
Вернись и глаза ему выколи,
Заруби на престоле его!
А если, отцом Азиз-хана мня,
Ты не послушаешься меня,—
Знай, молоко моей груди
Вовек тебя не простит, Алмамбет!
На этом свете и на том
Пред господом очерню тебя;
Предстанешь перед страшным судом,—
Я сама обвиню тебя.
Сама тебя затопчу потом.
До заката Джетыген,
До восхода звезды Чолпон
Дорогого халата шёлк
Разрывавший на мне семь раз,
Гнувший спину мою семь раз,
Был семижды ты мной кормлён.
Боль мою не береди,
Во дворец опять пойди,
За молоко моей груди
Возврати мне священный долг!
А если в слёзы мои не вник,
Коль совести голос в тебе умолк,
Схвачу я тебя за воротник,
Позорить стану перед людьми,—
Пойдёт про тебя нехороший толк...»
Замахнулась камчой мать моя
(За неё мне жертвой стать!),
Закричала свирепо она:
«Зарежь кафира несчастного,
Заруби сейчас его,
Затопи его кровью дворец,—
Заслугу зачтёт тебе творец!»
Камчою стала меня хлестать,
Шум она подняла большой,
Шею мне рассекла камчой,—
Кровь потекла из раны моей.
Головою поникнув, опять во дворец я вбежал.
Умолял я отца моего,
Стать мусульманином убеждал,—
Страшным адом ему угрожал,—
Старый кафир стоял на своём.
Бронзового бурхана того,
Проклятого истукана того
Всё ещё он в руках держал.
А раз он упорствовать продолжал,
Сам на себя он накликал беду,
Сам он свой конец приближал.
«Отец!— я крикнул и весь дрожал,—
Спасенье своё ты сам отверг!»
Снова схватил я бурхана его,
Сразу хотел напасть на него,
Свет в глазах моих вдруг померк:
Совестно было отца убивать,
Рука сначала не поднялась.
Но вспомнил я мать мою, э, хан Манас!
Сжав рукою рукоять,
Выхватил из ножон булат,
Наискось его держа,
От отца, что сидел, дрожа,
На престоле своём золотом,
Я отвёл помутневший взгляд
И, как одержимый, сгоряча,
Мечом рубанул я наотмашь, Манас!..
Хлынула кровь, забурлив горячо.
От левого отделившись плеча,
Склонившись на правое плечо,
Как чара с двумя алмазами глаз,
Скатилась на золотой престол,
По золотым ступеням грохоча,
Что-то невнятное бормоча,
Голова Азиз-хана, отца моего.
И тут же, не выходя из дворца,
Из целой тысячи часовых
Я ни одного не оставил в живых,—
Всю тысячу обезглавил их...
Азиз-ханову голову поднял я,
Воздел на пику её высоко,
Выскочил к матери своей.
Азиз-ханову голову увидав,
Священный долг за её молоко
Тысячу раз простила она,
Сто тысяч раз простила мне.
И так мне тогда сказала мать:
«Мой каблан, мой арстан, мой тугун, мой сын!
Больше в Бейджин не езди теперь,
Жизни себя не лишай теперь!
Если в Бейджин поедешь опять,
Не вернёшься оттуда живым».
Услышав от матери эти слова
(Э, проклято одиночество будь!),
Я подсчитал своих, Манас:
Включая и госпожу мою мать,
Во всей необъятной Китай-стране,
Во всём хаканчинском Бейджине, Манас,
Всего сорок три человека нашлось,
Сорок три правоверных, Манас!
Подробно посовещались мы,
Из чон-бейджинской земли бежать
Порешили мы сообща...
И когда убежать решили мы
(Не наскучил ли, хан Манас,
Не печален ли слишком мой рассказ?),
Хакан бейджинский Кары-хан
(Как он проведал, не пойму!
Иль наш побег приснился ему,
Иль дух-покровитель ему нашептал?)
Замысел наш сумел разгадать...
Как раненый тигр, он был разъярён.
Вызвал гадателей он скорей,
Всех великанов и силачей,
Собрал он их и так заорал:
«Вспыхнул в моём саду пожар,
Враг объявился в моём дому,
Всему Китаю готовит удар!
Долго думал я, кто он такой,
Родился он уже иль нет,
Когда он явится на свет?
Оказывается, он рождён,
Оказывается, этот враг —
Окаянный батыр Алмамбет...
Чтоб Алмамбет не сгубил Китай,
Да не перевалит хребет Алтай!
Не дайте ему в Талас убежать,
К бурутскому хану Манасу бежать!
Если сбежит в Талас Алмамбет,—
Запомните мои слова:
Не пройдёт пяти-шести лет,
Поднимет он сильную смуту у нас
Поколеблет весь Хаканчин,—
Пойдёт на помощь ему Манас.
А если войной пойдёт на Бейджии
Непобедимый батыр Манас,—
Поздно будет кричать «татай!»
Погибнет, китайцы, наш Китай,—
Лучше заранее всем умереть!
Смотрите же, не прозевайте его!
А если он в руки к вам попадёт,
Помните — не убивайте его:
Покрепче свяжите арканом его,
Держите в железных кайданах его
Приведите его живым!
А я того, кто его пленит,
Сделаю самым знатным лицом,
Свой золотой венец отдам,
Свой золотой престол отдам,
Хаканский ему дворец отдам,
Всю власть над Хаканчином дам,
Назначу я хаканом его...»
Так сказав, бадыша Кары-хан
Вооружил Конурбая-Калчу,
Посадил его на Алгару —
Послал Конурбая против нас;
После него снарядил Кары-хан,
Посадил в боевое седло,
Послал на нас Кары-хан Незгару;
Справа на нас Борюкез пошёл,
Слева двинулся хан Канджаркол,
Каждый с кличем шёл боевым,
Каждый с воинством шёл своим.
Когда убежать я собрался, Манас,
Двенадцать двинулось ханов на нас,—
Возглавлял их батыр Конурбай.
Все они сторожили нас,
Внезапно окружили нас,
Вижу, коль в лапы им попаду,
Я неминуемо пропаду,—
Готовы могилу мне вырыть они,
Готовы меня по рукам связать,
Готовы мне печень вырвать они,
Готовы глаз меня лишить,
Готовы они меня удушить,
Готовы они меня истязать,
Готовы на куски растерзать,
Мучительной смерти готовы предать.
«Чем жить в плену у палачей,
Чем смерти в заточеньи ждать,
Чем долгого мученья ждать,
Брошу я сам свою жизнь на весы.
Коль умирать — в бою умру,
Судьбу испытав свою, умру!»
Вот какое решенье я принял в душе.
Увидел я невдалеке ручей,
Ведя за собою сорок бойцов,
Ведя за собою мать мою,
Подъехал я к тому ручью.
В воду ноги погрузив,
Омовенье ног свершив,
В воду руки погрузив,
Омовенье рук свершив,
Тулпаров переседлали мы там,
Подпруги стянули туго мы,
Подтянули ремни стремян.
«Боже, дай всем погибшим праведный путь!»
Богу вручив свою судьбу,
Взял я подзорную трубу,
Прищурил я свой левый глаз,
Правым посмотрел в стекло,
Прикидывал врагов число.
Ковыль степной видал ли ты?
Камыш густой считал ли ты?
Камнями гремящий бурный поток
Если бы ты мог укротить, Манас,
Может быть, остановить ты бы мог
Несметную силу китайцев, Арстан Манас!
Грачей перелётных видал ли ты,
Червей несчётных считал ли ты,
Видал ли, как муравьи кишат?
Китайские полчища так надвигались на нас!
Разве ты бурных озёр не видал,
Разрушенных ими гор не видал?
Кипящие волны когда бы ты мог сосчитать,
Китайскую счёл бы двенадцатиханную рать.
И если бы счёл в пустыне песок,
Узнал бы ты тем китайцам счёт!
Головы вражьи плыли вдали,
Копья вражьи сверкали вдали,
Кони вражьи пылили вдали,
Брони, булаты и ай-балты
Бряцали друг о друга вдали,
Бренчали на бунчуках бубенцы,
Гонцы скакали во все концы,
Топот, подобный прибою, рос,
Пыль окутала лик земли,
На палец не было видно земли,
Пылью всё небо заволокло,
Солнце угасло в чёрной пыли,
Мгла среди белого дня легла,
Птицам пришлось прервать перелёт.
Вот что подзорное мне показало стекло,—
И голова закружилась моя...
Не только те великаны, Манас,
Которых тебе перечислил я,—
Шли и другие ханы на нас.
Военачальники стали орать,
Ратные трубы стали играть,
Ровно на двенадцать частей
Разбилась двенадцатиханная рать.
Разделились на звенья они,
Развернулись они в ряды,
Растянулись в длинную цепь,
Цепью пошли в наступленье они.
Тогда я увидел, что я окружён,
Э, проклято одиночество будь!
(Ведь надёжной опоры я был лишён,
Не имел я скалы такой,
Которую не облетел бы гусь;
Не имел я горы такой,
На которую обопрусь;
Не имел я такого, как ты,
Неустрашимого льва, хан Манас!..)
О прочих батырах тебе говорить не хочу,—
Ватнокушачного опишу,
Широкосапогого опишу,
Кичливого Конурбая-Калчу.
Криком разящий насмерть людей,
Пыль поднимая ездой своей,
На Алгаре гарцуя своём,
Вертя золочёной уздой своей,
Выскочил перед воинством он.
Выделил он в особый отряд
Всех, кто ездил на мулах верхом;
Всех владеющих точно копьём,
Не знающих промаха на вершок,
Выделил он в особый отряд;
Всех, владеющих точно мечом,
Выделил он в особый отряд;
Всех, попадающих точно в зрачок,
Лучников наилучших своих
Выделил он в особый отряд.
Собрав силачей-героев своих,
Искусно людей построив своих,
Возглавил их всех мой враг — Конурбай.
Бог моё мужество укрепил,
Вспыхнул во мне отваги пыл.
Быстро надев боевой кушак,
Бросился я на врагов один.
Ватнокушачного я настиг,
Широкосапогого настиг,
Нанёс ему копьём удар —
Удар пришёлся в правый бок.
Чуть не упал с коня Калча,
Чуть дух не испустил Калча,
Но подбежал к нему один аяр —
Прозвище было ему Скороход,—
Подбежал, Конурбаю помог,
Схватил Калчу за широкий сапог,
Подпер его, поддержал в седле,
Спас Конурбая на этот раз:
Живой ушел от меня Калча,—
И ливнем на нас вся китайская сила пошла.
За отрядом пошёл отряд,
Стрелы посыпались, точно дождь,
Пули посыпались, точно град,
Ожесточились китайцы стократ,
Когда увидали, что жив их вождь.
Казалось им, что меня живьём
Возьмут они в натиске грозном своём.
Но жизни своей я решил не беречь:
Саралу я наотмашь хлестнул,
Взвился он, бедный, на дыбы,
На густые ряды врагов
Поскакал он во весь опор,
Пыли белой клубя столбы.
Кары-ханов острый булат,
Который я взял из его палат,
Выхватил я из тугих ножон,
Стал китайцев рубить и сечь,
А если не доставал мой меч,
Колол я китайцев своим копьём,
Сражался я, жизнью не дорожа,
Погибнуть решил я в сече,
Манас, Костьми на поле брани лечь!
Видя отчаянный натиск мой,
Видя, как падают головы с плеч,
Неисчислимая вражья рать
Дрогнула, наконец, предо мной,
В ужасе начала удирать.
Всё больше я их теснил, Манас,
Всё беспощадней казнил, Манас,
Жизнью своей не дорожа,
За шкуру свою ничуть не дрожа,
Веру свою, как знамя, держа,
Китайцев я гнал, как робких овец.
Я середину их истреблял,
А моя драгоценная мать
Резала левое их крыло,
А сорок храбрых моих бойцов
Громили их на правом крыле.
Многое множество их полегло...
Лязгали копий калёных концы,
Лязгала сталь двуострых мечей,
Стремя в стремя рубились бойцы,
Стрелы свистели под щёлк камчей,
Стремглав налетали конь на коня,
Стычка за стычкой — всё горячей,
Старались мы лучших губить силачей,
Бились мы так до заката дня,
Без отдыха бились ночь до утра,—
Грозило китайцам уничтоженье тогда.
Если бы ты был на поле сраженья тогда,
Если бы ты, Манас, поглядел,
Как вытоптан был степной ковыль,
Как облаком клубилась пыль,
Как, смешана с пылью, кровь текла,
Сколько лежало батырских тел,
Сколько отрубленных голов,
Усы топорща над мёртвым ртом,
Валялось на поле битвы там!
Сколько конских трупов, Манас,
Оскаля зубы, валялось там!
Всё, что тебе повествую, чистая быль!..
Остатки полчищ китайских губя,
Остановки не знали мы.
А в это время пришёл в себя
Поверженный мною Конурбай.
На Алгару сел, натужась, Калча,
Решил он взяться за дело сам,—
Закричал, весь напружась, Калча:
«Э, провалитесь, китайцы, скорей!
С вами сразился один человек,
А вы удираете зайцев скорей!»
Остановить их пытался он,
Не мог сдержать,— разрыдался он,
Стал он передних камчой лупить.
Несчётных китайских беглецов
Собирая со всех концов,
Кое-как сколотил он рать,
Погнал их против нас опять,
Пулями нас приказал осыпать.
Особо выделив силачей,
Пустил их на меня Конурбай.
Калдаи на мулах особо шли,—
Стали сбоку нас обходить:
Канджаркол и Борюкез
Нам пошли наперерез;
Незгара-хан и хан Кутан
Двинули главную силу на нас,—
Напали они с тылу на нас.
Казалось, нам не спастись тогда!
А теперь, когда я размышляю, Манас,
Я так себе представляю, Манас:
С неба тогда благодати свет
Пролил на нас всемогущий алда.
И так я понимаю теперь,
Что спас Джабраил-архангел меня,
Прижав мои полы к спине коня.
Лишь потому избежал своей смерти твой Алмамбет!..
Когда, свой страх преодолев,
Китайцы нас притеснили опять,
Когда, сверкая глазами, как лев,
Я храбро их натиск отражал,—
Сразу шестьсот копейных жал
Вонзилось в меня, э, Манас-Кокджал!
Секиры вражьи рубили меня,
В дыры всего искололи меня,
Кафиры не щадили меня,—
Чувств лишилось тело моё.
Был мне опорой в том бою
Лишь брат мой, ровесник мой, Сарала
(Жертвой за Саралу мне пасть!)—
Бурым светом весь лучась,
Алой кровью залит весь,
Козлоголовый Сарала
Голову пригнул к земле,
Вверх понёсся, на подъём,
Словно вдруг обрёл крыла.
Из-под его четырёх копыт
Большие камни, в щебень дробясь,
Вверх взметались шумным дождём,
Над моей головой свистя.
Взыграл подо мной тулпар Сарала,
Ввысь взлетал, как архар, Сарала.
Но хан манчжурский — кафир Незгара,
Но хан калмыкский — батыр Джолой,
Взяв семь отборных силачей,
Выскочили спереди вдруг.
Натиск всех девяти отражать
Опять мне одному пришлось,—
Вспять мне их обратить удалось.
Когда они пустились бежать,
Я Саралу на них повернул,
Сарала их вмиг нагнал.
Я копьём на скаку взмахнул,
Я по очереди их проткнул,
Я их с коней, как шапки, снял...
Когда семь немыслимых силачей
Я один тогда поразил,
Всех семерых лишив коней,
Треснула пика моя пополам.
Большая опасность грозила мне:
Золотодонные стремена
Я в замешательстве упустил,
Зад мой выскользнул из седла,—
Плохи были мои дела, хан Манас!
Когда я стоял беспомощный там,
Конурбай, Алоке-улу,
Потрясая землю кругом,
Громко извергая хулу,
На меня помчался верхом.
Хоть велик он был, как гора,
Но летел подобно орлу.
Извивался под ним, как архар,
Разгорячённый его Алгара.
Много шло китайцев за ним,
А я, хан Манас, был тогда одинок,
Помощи ждать ниоткуда не мог,—
Надежду я потерял совсем...
А госпожа моя светлая мать,
Вскочив на кобылу гнедую свою,
Волосы чёрные заплетя,
На макушке их завязав,
Решила на выручку мне скакать,
Так про себя в тот миг сказав:
«Если приспел мой смертный час,
Умереть я готова сейчас.
Если же сыну единственному,
Алмамбету воинственному,
Я не буду опорой в бою,
Если я не помогу ему,
Ненаглядному моему,
А сама останусь жива,—
Разве радость увижу я?»
Засучила она рукава,
Остроконечное взяв копьё,
Краснокистное взяв копьё,
На Калчу-Алоке-улу
Напала сбоку мать моя.
На гнедой кобыле скача,
В густом тумане пыли скача,
Держа копьё накоротке,
На Конурбаева Алгару,
Что крыльями был ему в бою,
Метя в грудь его, в печень его,
В нижний край сердечный его,
И рассуждая: «Коль убью
Под Конурбаем коня Алгару,
Погибнуть должен и Конурбай,
Потом пускай сама умру»,—
В Алгару остриё копья
Вонзила со всей силой она,
Э, мужество матери моей!
Но как она ни была сильна,
Но сколько б ни было мужества в ней,
Нужно, однако, понимать —
Была только женщиной моя мать:
Оказывается, Алтынай,
Когда копьё метнула она,
Глаза свои сомкнула она,—
Не попала копьём в нутро,
Попала, оказывается, в бедро,
Вырвала мяса кусок из бедра —
Величиною с блюдо он был.
Увидав, что на трёх ногах
Побежал его Алгара,
Потерял рассудок Калча,
Обезумев, он перевалил
Через ближний хребет небольшой,—
Бросился бежать в Бейджин...
Загорелось внутри у меня,
Захотелось Калчу догнать,
Пса свирепого доконать,
Пёсью голову отрубить,
Приторочив её к седлу,
Привезти захотелось её
Мусульманскому хану в дар.
Пылал во мне отмщенья пожар.
Не глядя на других врагов,
Я Сарале, моему скакуну,
Нанёс по крупу сильный удар.
Красный песок высоко взвихрив,
Он за Конурбаем помчался вслед.
Настиг я близ Бейджина Калчу.
Когда я нагнал исполина Калчу,
Когда закричал ему грозно: «Стой!»,
Понял он, что спасенья нет,
Что я его с жизнью разлучу.
Метил я в панцырь его золотой,
В лопатку хотел угодить ему,
Лёгкие разворотить ему,
Хотел продырявить печень его,
Пробить самый край сердечный его,—
Решил за всё отплатить ему.
А в это время мой бедный Маджик,
Туйгун мой, преданный мой Маджик,
Не видя на поле брани меня,
Обеспокоен моей судьбой,
Оплакивая заранее меня,
Туда-сюда в тревоге мечась,
На Когале своём лихо мчась,
Опередил меня, срезав путь.
Видя, что я Конурбая настиг,
Он успел ко мне подскочить,
Он схватил меня в этот миг,
От Калчи меня отвлёк
Туйгун мой, преданный мне Маджик.
Я волновался, метался я,
Вырваться, бедный, пытался я,
Вынести мысли я не мог,
Что упустил врага своего.
Но мой Маджик меня крепко держал,
Как молодую держат вдову,
Когда над могилой мужа она
Кричит и рвётся, горя полна
Взял он за повод коня моего,
В сторону он его отвёл,
И такие слова говоря,
Стал увещать Маджик меня:
«Не огорчайся, Алма, не кричи,
Ты не знаешь того коня,
Вороного коня Калчи,—
Ведь крылат Конурбаев конь,—
Никаких не боится погонь,
Никому не настичь его,
Не догонит его ни конь,
Ни кулан, ни джейран, ни архар,
Не догонит его ни одно
Из четвероногих существ,
И не всем пернатым дано
При полёте настичь его,
Ибо истинный он тулпар!
И хотя он четвероног,
Происходит из рода птичьего
Конурбаев бегун Алгара.
Много мог бы я рассказать о чудесных делах его!
Калдайского хана того — Калчу,
Хоть он и кафир, хулить не хочу,—
Нет силы противостоять силачу.
Он завлекает тебя, Алма,
В бейджинские манит ворота тебя,—
Только об этом его мечта.
Вбежишь ты, Алма, за ним в ворота,
В Бейджине ведь запрёт он тебя,—
Нападут силачи его,
Раскроят ведь череп тебе.
Не поддавайся обману его!..»
Так мой бедный Маджик сказал.
Потухший огонь он во мне разжёг,
Душу он мою воскресил,
Конурбая козни раскрыв,
Смерть мою отвратил на вершок.
Калча завлекал меня неспроста:
Оказывается, до ворот
Оставалась одна верста!
Вспыхнула снова ярость моя,
Вспомнил о поле битвы я,
Вскочил я на своего Саралу,—
Вскоре вступил я снова в бой.
Трупы китайские, словно трава,
Устилали местность кругом.
Устроила мать моя без меня
Полчищам вражьим такой разгром.
Вдруг замечаю — стоит вдали,
Голову свесив до земли,
По сторонам озираясь порой,
Гнедая кобыла моей Алтынай.
Но матери я не вижу при ней.
Гнедую кобылу за повод взяв,
Стал я кричать сильней и сильней:
«Алтынай, драгоценная мать,
Алмамбету голос подай,
Алчу видеть твой светлый лик!..»
Безответным был мой крик.
Безутешный в поле брожу
Среди множества мёртвых тел,—
Светлую мою госпожу
(Мне бы жертвой лечь за неё!)
Всё ищу и не нахожу, хан Манас!
По сторонам я грустно гляжу, хан Манас!
Вдруг замечаю вдали суету:
Толпы китайцев, ликуя, шумят,
Там барабаны их гремят,
Труп моей бедной матери там
Хотят на мула они нагрузить,
Хотят в Бейджин его отвозить.
Пригнулся я к холке коня своего,
И, Саралу гоня своего,
Я на китайцев тех наскочил,
Я их разбил и развеял впрах,
Всех до единого истребил.
Тело матери я отбил
(Лечь мне жертвой за мать мою!).
Оказывается, крови полна
Пазуха вся у неё была!
Пала, оказывается, она
Праведной смертью в святом бою:
Оказывается, в том бою
С Караджоем столкнулась она,
С которым встретиться — смерть найти!
Пулей была она сражена.
Не мог я с собой совладать, Манас,
Растерялся в горе таком,
Расстроился, стал я рыдать, Манас!
«Мать моя, мать моя!—был мой вопль.—
Праведный, милосердный кудай!
Дело доброе для меня сверши,
Сорокареброго [3] меня сокруши,
Сорондука меньшую дочь,
Сокровище, мать мою, отдай!..»
В землю пику воткнув свою,
На крашеное опершись древко,
Так я над милым трупом стою.
Но нет воскрешения мертвецам,
Не может такого чуда быть!
Потому что я мать покинул в бою,
Потому что опорой не был ей,
Потому что жаждал Калчу добить,
Лишился я матери бедной моей!
В бедственном положеньи таком,
В горестном сокрушеньи таком,
Гляжу я, Манас, и в толк не возьму,
Гляжу — и не верю себе самому:
Неподдающуюся уму
Откуда гонит со всех сторон
Новых китайских полчищ тьму?!
Взгляни, хан Манас, на ползучий туман,
Взгляни на чёрные тучи, Манас,
На буйный поток, могучий Манас,
Поймёшь ты, какая хлынула рать из Бейджина тогда!
Выпала незадача мне:
Если снова бой начинать,
Драгоценный матери труп
Кто останется охранять?
Коршуны не поклевали б тогда


Кормившие за ночь меня семь раз
Белые груди моей госпожи;
Беременный некогда мною живот
Стервятники не разорвали б тогда;
Бедное тело моей госпожи
Грифы б не растерзали тогда;
Грачи не выклевали бы глаза,
Грязью б ей не загадили рот!
Как бы моя драгоценная мать
Непогребённой не осталась!..
Поднял я материнский труп,
На кобылий навьючил круп...
А китайцы-солоны вступили меж тем
На самое поле брани, Манас!
А сорок моих цветущих бойцов
Тоже — все сорок — пали меж тем,
Оказывается, в сорока местах,—
Только Маджик мой остался жив.
Сорок моих сражённых бойцов
Собрали мы спешно с разных концов,
Тоже навьючили впопыхах,—
Успели увезти мертвецов.
Понести пораженье в боях —
Плохую славу снискать себе!..
Прибыли мы, хан Манас, в Кок-Булун,
Похоронил я в этом лесу,
На зелёном этом мысу
Сорок павших моих бойцов
И госпожу мою светлую мать.
Временно там их схоронив,
Дал я себе тогда зарок:
Если я останусь жив,
Удеру к бурутам я,
Если хватит мощи у них,
Поведу их к Бейджину я,
Отомщу Хаканчину я,
Пролью, как воду, вражью кровь.
Я сюда прибуду вновь,
Вывезу сорок моих бойцов
И госпожу мою мать, Алтынай!



[1] Ангелы-допросчики после смерти.
[2] Кырчо — верёвка, которой опоясывают юрту. Здесь намёк на то, что буруты (киргизы) ведут кочевой образ жизни.
[3] По старинному народному представлению киргизов, у мужчины, как у представителя сильного пола, имеется сорок рёбер.



Встреча с ханом Бакаем и Каныкей
Прежде чем попасть к Манасу, Алмамбет посещает Мекку и затем отправляется в Бухару. Жена Манаса, Каныкей, находящаяся в это время в Бухаре, высылает хана Бакая навстречу Алмамбету. Бакай убеждает Алмамбета погостить во дворце Каныкей. Каныкей принимает Алмамбета с большим почётом и женит ею на красавице Аруке. Зная мечту Манаса о походе на Бейджин и предчувствуя поражение киргизов, Каныкей берёт клятву с Алмамбета никогда не говорить Манасу о том, что он знает дорогу в Бейджин. Блюдя эту клятву, Алмамбет навлёк на себя подозрение и гнев Манаса. Теперь, раскрыв тайну, Алмамбет отправляется дальше на разведку в Бейджин. »»

Дружба и ссора с эр-Кокчо
Убежав из Китая, Алмамбет с Маджиком странствуют по чужим землям. Встретившись с казахским ханом Кокчо, Алмамбет преданно служит ему шесть лет. Кокчо неосновательно подозревает Алмамбета в любовной связи с его женой — Ак-Еркеч. Ак-Еркеч предупреждает Алмамбета о грозящей ему смертельной опасности. Она советует ему немедленно бежать в киргизский Талас к мужу своей сестры Каныкей — хану Манасу. После тщетной попытки объясниться с Кокчо Алмамбет покидает казахские степи. »»

Возвращение к матери и принятие мусульманства
Совершив побег из Бейджина, Алмамбет возвращается в Таш-Копре к матери. Здесь Алмамбету во сне снова является его святой покровитель. Он показывает ему ад, где мучаются язычники, и рай, уготованный для правоверных. Алмамбет рассказывает свой сон матери. Алтынай открывает сыну тайну его происхождения и убеждает его принять мусульманство. С этого момента он борется с владыками Китая уже не за власть, а во имя своей новой веры. »»

В плену у Кары-хана
Император Кары-хан делает вид, что принимает Ллмам-бета как дорогого гостя и даже обещает передать ему свой императорский престол. Алмамбету во сне является святой покровитель и предупреждает его, что всё это ловушка, что Алмамбету грозит гибель. Тайный гонец доставляет вскоре Алмамбету письмо от матери. Алтынай сообщает, что она при смерти, заклинает сына вырваться из Бейджина и поспешить к ней. »»

Первая стычка с Конурбаем и встреча с Бурулчой
В двенадцать Лет Алмамбет вступает в поединок с Конурбаем. Раненый Конурбай спасается у их общего дяди Эссен-хана. Он жалуется на Алмамбета и требует его казни. Алмамбет также врывается к Эссен-хану и просит дать ему одно из сорока ханств, подвластных Эссен-хану. Оскорбленный отказом, Алмамбет хочет убить своего дядю, но тут он встречается с его дочерью Бурулчой. Он страстно влюбляется в нее. Бурулча оказывается тайной мусульманкой. Она обещает полюбить Алмамбета только в том случае, если он сам станет правоверным. »»

Овладение тайной джая
Рождение коня Алмамбета — Саралы. Алмамбет воспитывается как язычник. В день шестилетия Алмамбета Азиз-хан посылает его с шестью тысячами других сверстников к авергенскому дракону, чтобы изучить у него искусство волхвования — заклинания погоды Дракон убивает всех мальчиков, кроме шести. Живым остается и Алмамбет. В семь лет он возглавляет поход семи тысяч сверстников. Дракон оставляет в живых лишь семерых. Так продолжается еще три года. В десять лет Алмамбет овладевает тайной колдовства. »»

Рождение Алмамбета
Гнушаясь супружеской близости с язычником, Алтынай посылает в постель к Азиз-хану другую китаянку. У Алтынай наступают роды. Она рожает Алмамбета, которого прячет у своего отца, хана Сорондука. По истечении десяти лун со дня ее брака с Азиз-ханом она приносит ему трехмесячного Алмамбета. Алмамбета везут к императору Кары-хану. Кары-хан бросает младенца в волшебный колодец для испытания — свой или чужой это ребёнок. Святой покровитель Алмамбета спасает его от гибели. Кары-хан признает Алмамбета своим племянником. »»

Азиз-хан и Алтынай
Престарелый и бездетный китайский хан Азиз— брат китайского императора Кары-хана, — терпит притеснения от своего племянника, богатыря Конурбая-Калчи. Азиз-хан просит Кары-хана найти ему такую жену, которая родила бы ему сына еще более могучего, нем Конурбай. Кары-хан приказывает собрать всех китаянок от пятнадцати до тридцати трех лет. Выбор падает на дочь хана Сорондука — Алтынай. Алтынай — тайная мусульманка, уже носящая в утробе плод (Алмамбета), зачатый от ангела. »»

Бейджин — родина Алмамбета
Манас в подзорную трубу видит Бейджин. Он вспоминает, что Алмамбет долгое время скрывал свое прошлое, скрывал то, что он хорошо знает Китай. Это вызывает сомненье в искренности намерений Алмамбета. В ответ на упреки Манаса Алмамбет рассказывает о Китае и о своем прошлом. »»


О Кыргызстане
История
Экономика
Фотогалереи
Манас
Каталог
Информеры

Информер

Информер

Вверх
  На главную страницу / Манас / Рассказ Алмамбета


Welcome.kg © 2001 - 2018